Завершение Федеральной войны (она же — самая масштабная гражданская в истории Венесуэлы) прогнозируемо не привело к сколь-нибудь устойчивой стабилизации ситуации в стране. Да, формально либеральная партия победила, ее лидеры избраны президентом и вице-президентом, в 1864 году была принята очередная новая Конституция, изменилось даже название государства с «Республики Венесуэла» на «Соединенные Штаты Венесуэлы». Но не зря популярная восточная поговорка гласит: «Хоть сто раз скажи кишмиш — во рту слаще не станет!»…
Так и венесуэльские либералы — хоть и «окрестили» свою страну, предельно «скосплеив» при этом «северных соседей» через Карибское море, — но до настоящих Соединенных Штатов им было, как говорится, как до неба пешком. Даже в своей Федеральной войне венесуэльским политикам удалось «догнать и перегнать Америку» разве что в удельном числе жертв боевых действий среди мирного населения — так что общие потери составили до 15 % его довоенной численности (в США война «Севера против Юга» забрала жизни лишь около 3% американцев). Но там «северяне»-янки хотя бы добились убедительной победы над «южанами». В силу чего ближайшие добрых десять лет последние имели приблизительно такие же «политические права» — как, например, жители обеих Германий первое время после поражения Третьего Рейха во Второй мировой войне.
Собственно говоря, настоящие победы в гражданских войнах именно так и выглядят, — что называется, «сокрушительно». В Англии в 40-х годах 17 века, например, война между сторонниками короля и парламента закончилась тем, что Карлу Первому в 1649 году отрубили голову на эшафоте. Редчайший случай в европейской истории, где ранее головы всевозможных «венценосцев» считались священными — и лишиться их обладатели могли разве что в результате заговоров или на поле боя. И Великая Французская революция в конце 18 века завершилась не только казнью Людовика под номером 16, — но и серьезными «чистками» аристократических элит, включая и помощь гильотины.
Аналогом того, что произошло в Венесуэле в 1863—64 годах, была бы ситуация сродни, например, той, как если бы в 1920 г. лидеры Советской власти с одной стороны — и всевозможные Деникины, Колчаки и Врангели с другой: — сели за стол переговоров. Договорившись по их итогу полюбовно править территорией бывшей Российской империи совместно — причем высшие государственные должности передавались бывшим «белогвардейцам». Конечно, такой сценарий выглядел бы ненаучной фантастикой.
С другой стороны, и противоборствующие в Федеральной войне стороны отнюдь не напоминали собой даже отдаленное подобие не то что «красных» и «белых» 60 лет спустя, — но даже и сторонников короля и Оливера Кромвеля в Англии двумя веками раньше. Поскольку их сословная (марксисты бы сказали — «классовая») суть была практически одинаковой — основным «камнем преткновения» был не вопрос о собственности, эксплуатации, построении справедливого общества, — а просто чисто «шкурный» вопрос о власти для своей элитной группы. Пусть ее оппозиционная часть, именовавшая себя «либералами», и не брезговала использовать в качестве основной ударной силы против правительственных сил недовольных своим положением представителей «низов», обещая им «молочные реки с кисельными берегами» в случае своей победы. Естественно, забыв о всех этих посулах сразу после занятия этой публикой «коридоров власти». Причем даже только в отношении базисных вопросов собственности, — например, в виде отказа проводить «аграрную реформу», лишая гигантских земельных угодий латифундистов в пользу бедных крестьян, — но даже и в чисто юридических моментах формальной демократии.
***
Так что о какой-то «решительной победе» либералов под конец Федеральной войны не могло быть и речи. Просто возникла «патовая» ситуация, — когда пока еще централистское правительство Паэса не могло установить полный контроль над охваченными партизанской войной полуразбитых в генеральных сражениях силами либералов, — но и последние не могли «сковырнуть» оппонирующих им консерваторов, захватив, например, столицу Каракас. Но при этом ни за что не хотели признать свое бессилие одержать убедительную победу, — продолжая «диверсионную» войну, тем самым углубляя кризис и разруху в и так натерпевшихся обществе и экономике Венесуэлы.
Тем более что «кадры», используемые либеральной партией для ведения подпольно-партизанской деятельности были, мягко говоря, не всегда управляемыми — и «белыми и пушистыми» государственниками. Гораздо чаще в их мотивациях речь шла либо об обычных грабежах — либо грабежах под предлогом «установления социальной справедливости». Правда, по странному совпадению, в основном лишь для членов того или иного отряда повстанцев, особенно их лидеров, — но отнюдь не для всей страны. Хотя с другой стороны, чего можно было ожидать от движения, которое даже его теоретиками с университетскими дипломами позиционировалось в качестве лоббистов прежде всего местнических интересов, а не общегосударственных — пусть и названных красивым словечком «федерализация»?
В итоге представлявшие официальную власть консерваторы-«централисты» первыми приняли мудрое решение отступить. Не сдаться, как нередко пишут либерально-ангажированные комментаторы тех событий, — но именно пойти на компромисс. Ибо продолжение войны, в принципе, могло рано или поздно привести правительственные силы к победе — особенно с учетом того, что их возглавил популярный не только среди элиты консерваторов, но и среди самых что ни на есть «степных пролетариев» (правда, очень воинственных!) пастухов-льянеро, генерал и экс-президент Паэс.
В 60-е годы уже немало льянеро выступали на стороне оппозиции? Так в годы войны за независимость эти «ковбои» вообще первоначально были в подавляющем большинстве за Испанию — итогом чего и стало сокрушительное поражение Первой и Второй независимых республик. Но это ничуть не мешало Паэсу, вначале с небольшим числом сторонников, поддерживать Боливара — пока, наконец, он не стал общепризнанным вождем степной вольницы. Так что, глядишь, подобный сценарий мог бы вполне получиться и в ходе Федеральной войны. Весь вопрос — когда? Страна в ходе боевых действий и так потеряла уже до 15 % населения, преимущественно мирных жителей, — сколько ж еще народу должно было погибнуть от голода и болезней, эмигрировать в поисках лучшей жизни, сколько возделанных земель превратятся в выжженные правительственной армией и повстанцами пустоши?
Судя по всему, итоговое взвешенное решение по продолжению противостояния принимал отнюдь не один Паэс, — хотя вскоре после его прибытия из ссылки в США правящие элиты и вручили ему официальные диктаторские полномочия. Вопросы что капитуляции, что завершения войны вообще редко решаются в одиночку, — но лишь после предварительных консультаций с соратниками. Скорее всего, Паэс тоже сообщил политикам Каракаса неутешительный не столько даже для них, сколько для всей страны расклад «пирровой победы», — после которой победителям достанется почти полное пепелище. Как уже раз почти и случилось по завершению длившейся практически без перерыва свыше 12 лет войны с Испанией за независимость, — большую часть тягот которой вынесла именно Венесуэла. И после обмена мнениями было принято решение заключать мир.
Сходные настроения явно начинали преобладать и среди повстанцев-либералов. Их лидер генерал Фалькон не отличался особым героизмом в отличие от своего тестя, вождя восстания еще 1847 года генерала Саморы. Потому все годы Федеральной войны больше осторожничал — пока не «продул» важные битвы с правительственными войсками, что и вынудило его перейти к партизанской тактике. К тому же среди его «полевых командиров» росла откровенная «атаманщина», — что вызывало растущую обеспокоенность уже среди либеральных элит, представленных, как и консервативные, отнюдь не бедными людьми. Так что подписанное в мае 1863 года мирное соглашение было не какой-то «упущенной либералами победой», — но равно спасительным для обеих сторон (да и для всей страны в целом тоже) компромиссом. По результатам которого консерваторы согласились уступить своим «визави» официальную власть, — но при этом перейдя в статус не разгромленных и дискриминируемых побежденных, а полноправной и легальной оппозиции.
***
К сожалению для обеих противоборствующих сторон, достигнутый компромисс отнюдь не означал наступление политической стабильности. Для нее еще требовалась вроде бы сущая малость — наличие во главе страны действительно сильного лидера.
Хоть образца убежденного «конституционалиста» Паэса, хоть его конкурента-диктатора Монагаса, — но Лидера с большой буквы, а не того, кто тщетно силился под него вырядиться. Собственно, многие учёные в истории Венесуэлы резонно не акцентируют в качестве периода нестабильности лишь пресловутую Федеральную войну 1859—63 годов, — говоря о куда большем временном промежутке между 1847 и 1870 годами — длительностью почти в четверть века. Этакой венесуэльской «Смуте» — по аналогии с российской в начале 17 века. Когда цари и «царьки» приходили и уходили (чаще на тот свет, конечно, — хотя Василию Шуйскому после свержения и повезло попасть в плен к полякам, где его, впрочем, позже тоже отравили), — а Россия так и оставалась расколотой, да еще частично и под иностранной оккупацией.
Правда, в Венесуэле в самом начале местного «смутного времени» деструкцию государства на целое десятилетие смог приостановить «тандем» братьев-генералов Монагасов — со своей «братской династией» Монагато. Но после их свержения в 1858 году начавшееся сползание в гражданскую войну продолжилось с новой силой. Да, пиком этого противостояния стала кровопролитная и опустошительная Федеральная война, — но и то, что наступило после ее официального завершения, покоем и не пахло. Ибо в силу отсутствия авторитетного в общенациональном масштабе Лидера длительность правления тех или иных карикатур на оного была вопросом лишь времени, а не принципа.
Да, в общем, и откуда было такому общенациональному Лидеру взяться — если доминирующим принципом вроде бы взявших верх либералов был провозглашен «федерализм» — примат местных интересов над общегосударственными, этакое венесуэльское «мояхатаскрайничество»? Тем более что даже потенциально сильный политик в Каракасе теперь вряд ли смог бы реализовать свой потенциал хотя бы в силу отсутствия у центрального правительства достаточных силовых ресурсов. А уж президент Хуан Фалькон, несмотря на свои пышные титулы «Великий гражданин» и звание маршала, присвоенные ему Учредительным собранием в 1863 г., — так тем более. Численность армии-то почти как в начале 30-х годов 19 века сократилась до жалких 3 тысяч человек (децентрализация ж и федерализация, однако, — откуда ж на мощную армию денежки брать?) — как с ними было удержать реальный контроль над страной площадью в добрых две Франции?
***
В общем, власть в «Маленькой Венеции», стараниями победивших либералов превращенную в «Соединенные Штаты» (то есть — государство!), стала, что называется, «лежать на земле». Естественно, с ожиданием того, кто ее «поднимет». Тем более что правящий режим либералов не имел единства даже внутри себя — там практически сразу же начался конфликт между Хуаном Фальконом и его военным министром Мануэлем Брусуалем, который то уходил в отставку, то отправлялся в тюрьму, — то становился «временным президентом».
Между тем желающих «поднять с земли» эту валяющуюся власть было немало — и не только среди членов либерального правительства. Так, вновь поднял голову клан Монагасов — пусть и «поредевший» после смерти младшего брата их лидера Хосе Тадео — Хосе Грегорио, умершего под арестом 15 июля 1858 года. Официально — от «энтерита», но есть мнение, что энтерит этот явился столь же реальным фактором гибели этого политика, как и «геморроидальные колики» в финале жизни российского горе-императора Петра Третьего. Или же «апоплексический удар» (ну да — табакеркой, как шутили тогда петербургские острословы) у его внука Павла Первого.
В любом случае, хоть старшего брата Хосе Тадео и свергли в начале 1858 года, поскольку его попытки увековечить свою власть надоели и либералам, и консерваторам, — но после почти 5 лет гражданской войны и наступившего после нее псведомира, «эпоха Монагато» вновь стала вспоминаться многими с откровенно ностальгическими нотками. Действительно — демократии тогда не было, но хоть не стреляли, а по стране не рыскали карательные подразделения правительственных войск и мало чем отличающиеся от них отряды повстанцев. Так что к 1868 году в Венесуэле уже минимум в 9 штатах из наличных 23-х наблюдались все более массовые вооруженные выступления — под лидерством того самого экс-президента Монагаса. Впрочем, и его сыночка Хосе Руперто тоже.
А что тут удивительного — раньше была «братская» династия Монагато — почему бы ей, в силу смерти младшего брата «тандема», не модифицироваться в более привычную потомственную династию тех же Монагасов? Тем более что в, хм, демократической Венесуэле либералы тоже успели отметиться образованием вполне себе династии Гусманов — младший представитель которой, Антонио, сын основателя партии Леокадио, в описанное время занимал должность вице-президента. А позже стал и многократным президентом, — но об этом чуть позже…
«Под ружьем» у папаши и сыночка Монагасов было всего около 3 тысяч человек, — но они хоть подчинялись опытному генералу времен войны за независимость, а также и не менее опытному политику. В то время как правительственная армия, по метко-язвительному замечанию современников, «состояла из 4 тысяч солдат — и 2 тысяч генералов», с прозрачным намеком на отсутствие единого командования на грани откровенной анархиии.
***
В общем, летом 1868 года повстанцы без особого труда заняли Каракас. «Партийная классификация» их движения вызывала большие затруднения уже тогда — ибо во имя свержения вроде бы либерального режима Фалькона и Брусуаля вроде бы объединились и консерваторы — и тоже часть либералов. А потому, чтобы не путаться самим и не путать народ, тоже изрядно ошеломленный поразительным сходством якобы «непримиримых противников», новые победители назвали себя «голубым (или синим — в зависимости от перевода) правительством». Ну, или просто «голубыми».
Что ж, если абстрагироваться от современного, хм, не очень почетного звучания этого эпитета (в конце концов, бар «Голубая устрица» в Нью-Йорке, фигурировавший в каждой серии культовой «Полицейской академии», открылся не в 19 веке) — выбор не самый плохой. Сродни условному делению, например, на «синих» и «зеленых» на военных учениях и командно-штабных играх. Подчеркивающее, что такое деление — чисто понарошку, солдаты и офицеры обеих сторон носят одну и ту же форму — и разъединились лишь для тренировки своих боевых навыков. Так и венесуэльские политики перестали на время морочить голову «пиплам» якобы «радикальным различием своих программ и целей» — поскольку цель у них была одна, захват власти, желательно во всей Венесуэле в целом, не обращая внимания на декларируемые теперь уже почти всеми федералистские заморочки. Как говорится — и то хлеб…
«Реставрация» режима Монагасов, казалось, имела все шансы на успех. Увы, карты вроде бы вновь «вытащившей счастливый билет» семейке спутала неожиданная смерть ее главы — Хосе Тадео. Хотя, конечно, особо неожиданной смерть человека на 83-м году жизни, да еще в 19 веке, называть не слишком корректно. С другой стороны, многократный президент-диктатор до конца дней был вполне себе в форме, вон, снова власть захватил, сидя в седле боевого коня, а не в инвалидной коляске — мог бы и еще чуток протянуть. Но — не срослось. А его преемники, как сыночек Хосе Руперто, так и другие члены клана, оказались не столь талантливыми. Чуть больше года, правда, протянуть им таки удалось, — правда, ценой все большего «закручивания гаек» и превращения страны в откровенную диктатуру. Вплоть до учреждения института «линчерос» — пра-предшествеников «черных эскадронов» (или же «эскадронов смерти») для внесудебных расправ с недовольными режимом.
К сожалению для Монагаса-младшего, недовольных становилось с каждым днем все больше. Включая респектабельных политиков и консервативного, и либерального лагеря, — поначалу поддержавших как раз «синих». Так что высадившемуся в «морских воротах» Венесуэлы в феврале 1870 года наследнику уже либеральной династии, Антонио Гусману, даже не пришлось нанимать перед высадкой «освободительную армию» из чужеземных наемников — хватило и наемников местных, первоначально числом всего под три сотни. А уже в апреле эта «армия», опять же без особого труда, заняла Каракас, — что победителями было гордо названо «апрельской революцией». Ну, или — «желтой», с образованием «желтого правительства», — чтобы подчеркнуть хоть какую-то ощутимую разницу со свергнутым «голубым» режимом.
Что делать — в 19 веке еще не существовало незалежной Украины с ее желто-голубым флагом, — а потому сеньор Антонио не знал, что эти цвета в определенных обстоятельствах могут и сочетаться…С «воцарением» Гусмана в Венесуэле наконец установилась относительно стабильная политическая система — пусть и называемая чаще историками «либеральной диктатурой». Но подробнее об этом периоде — в продолжении нашего цикла…
Источник: https://webkamerton.ru/2026/04/federalnaya-voyna-vlast-snova-menyaetsya
